А. В. Мицкевич. Субъекты советского права М. : Госюриздат, 1962. 211 с. :
[Рецензия] /
Е. А. Флейшиц.

А. В. Мицкевич. Субъекты советского права М., Госюриздат, 1962, 211 стр.

Одной из важнейших черт развития со­ветской юридической науки в последние годы является коренное изменение харак­тера исследований в области теории совет­ского права. Теория права решительно (и есть достаточно оснований думать: на­всегда) перестала быть той «чистой» на­укой, оторванной от развития отдельных отраслей советского права и практики его применения, какою она представала перед читателем многих книг по теории права, издававшихся до 60-х годов. Теория совет­ского права стала подлинной правовой наукой, и ныне, как всякая наука, исходя из данных практики и обобщая их, стремится воздействовать па практику, способствуя ее совершенствованию — в данном случае в области законодательства и его примене­ния.

К числу книг, явственно и последователь­но выражающих практический характер исследования вопросов теории права, при­надлежит и книга А. В. Мицкевича «Субъ­екты советского права». Она наполнена актуальными правовыми вопросами и пред­лагает ответы на них, основанные на науч­ном обобщении норм отдельных отраслей советского законодательства, судебной и административной практики. Автор книги отправляется от анализа связанных с ее темой правовых явлений, произведенного не только в других работах по теории пра­ва, но и в исследованиях, посвященных во­просам отдельных отраслей права.

Другая положительная черта рецензируе­мого исследования — его полнота. В четы­рех главах своей книги (I. Понятие и виды субъектов советского социалистического права; П. Граждане как субъекты прав;

III.  Правосубъектность советского государ­ства и государственных организаций;

IV. Общественные организации как субъек­ты права) автор охватил критическим ана­лизом очень обширный нормативный мате­риал и едва ли не всю относящуюся к теме его исследования правовую литературу. Выдвигаемые автором научные положения и практические предложения представляют­ся итогом предшествующего научного ис­следования соответствующих вопросов и нередко итогом новым. Ибо, проанализиро­вав сказанное его предшественниками, автор часто идет дальше их, делает не предлагавшиеся ранее научные и практиче­ские выводы из тех или иных теоретических положений. Таковы, например, выводы ав­тора из предлагаемого им разграничения понятий государственного органа как носи­теля властных правомочий, с одной сторо­ны, и государственной хозяйственной или социально-культурной организации — с дру­гой (стр. 110 и сл.); из характеристики ком­петенции государственного органа, из раз­граничения компетенции госоргана и его положения как юридического лица (стр. 120 и сл.).

Представляется, что мимо этих выводов, важных для дальнейшего укрепления со­циалистической законности как в деятель­ности властных госорганов, так и в сфере хозяйства, не пройдет в дальнейшем ни одно исследование, которое будет за­трагивать вопросы правового положения советских государственных организа­ций.

Третьей положительной чертой книги А. В. Мицкевича является горячая убеж­денность автора в высокой социальной цен­ности советского права, в важной роли со­циалистического права как одного из средств разрешения задач коммунистиче­ского строительства. Эта черта книги есть источник ее «дополнительного» воспита­тельного воздействия на читателя — допол­нительного к тому, которое определяется непосредственно содержанием книги, с большой конкретностью показывающей не­разрывность интересов гражданина и со­циалистического государства, выразителя интересов общества в целом, и значение как для граждан, так и для успешной деятель­ности любой организации соблюдения со­ветских законов.

Большого внимания заслуживают страни­цы книги, посвященные вопросу о народе, нации, как субъекте международного, но не внутригосударственного права (стр. 42), о советском государстве как особом субъ­екте прав (стр. 95 и ел.), об отличных от права собственности государства правах государственных организаций на закреплен­ное за ними имущество (стр. 138 и ел.), представляющие особый интерес в связи с положениями Программы КПСС и реше­ниями ноябрьского (1962 г.) Пленума ЦК КПСС о расширении в рамках плана само­стоятельности советских предприятий.

Весьма интересна и IV глава книги, трактующая во многом по-новому ряд во­просов правового положения обществен­ных, в том числе и кооперативных органи­заций.

В целом нельзя не признать, что А. В. Мицкевич написал богатую новым содержа­нием, интересную и полезную книгу.

Тем не менее далеко не все сказанное в этой книге представляется правильным. А некоторые из выдвинутых А. В. Мицкеви­чем положений опровергаются простым об­ращением к соответствующей норме дейст­вующего права или к установившемуся и никем, в том числе и А. В. Мицкевичем, не опровергнутому до сих пор пониманию той или иной правовой категории.

Прежде всего невозможно согласиться с предложенной А. В. Мицкевичем трактов­кой основных для его исследования поня­тий: правосубъектности, правоспособности, субъективного права. Дело, конечно, не в том, что, обосновывая свою трактовку на­званных понятий, А. В. Мицкевич немало внимания уделил своим разногласиям с автором настоящей рецензии. Дело в том, что А, В. Мицкевич не свободен в своих рассуждениях от противоречий с самим собой. А некоторые из предлагаемых им определе­ний не только лишены того практического смысла, который составляет одну из важ­нейших положительных черт его книги в целом, но иногда представляются резуль­татом простого недоразумения.

На стр. 12 книги А. В. Мицкевича указано: «Каждый субъект права в силу самого действия закона или, как часто го­ворят, — „непосредственно из закона", т. е. независимо от участия в тех или иных пра­воотношениях, обладает определенным комплексом прав и обязанностей. Все эти права и обязанности составляют содержа­ние правосубъектности или правовой статус данного лица или организации» (курсив ав­тора).

Оставляя пока в стороне вопрос о том, почему права и обязанности, возникающие для кого-нибудь непосредственно из зако­на, объявляются синонимом прав и обязан­ностей, существующих «вне правоотноше­ний», нельзя не заметить, что в приведен­ном положении речь идет об «определен­ном комплексе прав и обязанностей» и при­том закрепляемых за каждым субъектом права и составляющих, как сказано на стр. 12, содержание правосубъектности или правового статуса лица или организации. А на стр. 15 оказывается, что «в содержа­ние правосубъектности, в правовой статус входят не сами конкретные субъективные права и обязанности, а юридическая воз­можность (или способность) иметь эти пра­ва и нести обязанности, возникающие у данного субъекта права тогда, когда он вступает в конкретные правовые отноше­ния». «Способность иметь права и нести обязанности или возможность участвовать в правовых отношениях получила в юриди­ческой науке название правоспособности» (курсив автора, стр. 18). Если это так, то представляется, что правоспособность, как способность иметь права и обязанности, это только другое «название» правосубъектно­сти. Но в таком случае как быть с тем «определенным комплексом прав и обязан­ностей», которые на стр. 12 также отнесены в состав правосубъектности?

Дать ответ на этот вопрос тем труднее, что на стр. 30 оказывается, что правосубъ­ектность— это «совокупность общих прав и обязанностей (правоспособность) и также определенных по содержанию прав и обя­занностей, непосредственно вытекающих из действия советских законов». Здесь право­способность — уже не способность иметь права и обязанности, а совокупность неких «общих» прав и обязанностей. Таким обра­зом, с одной стороны, правоспособность представляется читателю как будто равно­значной правосубъектности (стр. 15), с дру­гой — правоспособность признается лишь частью, элементом правосубъектности (стр. 30). В то же время, с одной стороны, в состав правосубъектности входит лишь способность иметь права и обязанности, (стр. 15), а с другой (стр. 30) —оказывает­ся, что правосубъектность охватывает на­ряду с «общими правами» также и права «определенного содержания». Несколько раньше (на стр. 13—14) сказано, что при­знание субъектом права еще не влечет за собой возникновения для субъекта «кон­кретных прав» (выражение, которое упо­требляется А. В. Мицкевичем как синоним «прав с определенным содержанием»). Трудно признать все это построение четким и ясным.

Что такое «общие права», разъяснено А. В. Мицкевичем по сути дела лишь для сферы гражданского права. По отношению к общим правам в областях общественных отношений, регулируемых другими отрас­лями советского права, автор удовлетво­рился примерами и указанием на то, что «общие права» служат «предпосылкой кон­кретных взаимоотношений... предопреде­ляют содержание поведения лица или орга­низации в различных жизненных ситуа­циях» (стр. 12—13).

В области же гражданского права «общи­ми правами» оказываются субъективные права, якобы закрепляемые за гражданам» в ст. 5 ГК РСФСР и соответствующих статьях ГК других союзных республик,, а ныне в ст. 9 Основ гражданского законо­дательства Союза ССР и союзных респуб­лик (стр. 19 и ел.). Между тем ни ст. 5-республиканских ГК, ни ст. 9 Основ ни за одним гражданином никаких субъективных гражданских прав не закрепляют. Ст. 4 Основ с полной ясностью определила круг оснований возникновения гражданских прав и обязанностей. Закон как таковой в числе этих оснований не назван. В качестве осно­ваний возникновения гражданских прав названы в Основах охарактеризованные в ст. 4 действия граждан и организаций и указанные в законе события. А в ст. 9 Ос­нов, как и ранее в ст. 5 республиканских ГК, содержится лишь примерный перечень тех субъективных гражданских прав, кото­рые могут принадлежать любому гражда­нину в силу закрепленной за ними законом гражданской правоспособности. С полной ясностью указывает на это и сама ст. 9 Ос­нов; перечислив в качестве примера ряд. субъективных гражданских прав, которыми гражданин может обладать на основе граж­данской правоспособности, ст. 9 добавляет, что граждане могут «также иметь иные иму­щественные и личные неимущественные пра­ва». Если считать, что ст. 9 Основ закреп­ляет за гражданами «общее право» иметь гражданские права, то непонятно, для чего понадобилась в Основах ст. 8, закрепляю­щая за гражданами гражданскую правоспо­собность, определяемую в той же ст. 8 как. способность иметь гражданские права и обязанности.

А. В. Мицкевичу представляется, что со­держащееся в ст. 9 «определение содержа­ния гражданской правоспособности необхо­димо в социалистическом праве и в современных условиях» и что это «закрепление содержания гражданской правоспособности служит также и законодательным сред­ством, позволяющим устранять всякие не­законные ограничения правоспособности граждан» (стр. 21). Между тем, установив, что «способность иметь гражданские права и обязанности (гражданская правоспособ­ность) признается в равной мере за всеми гражданами СССР», и добавив, что «никто не может быть ограничен в правоспособно­сти. .. иначе как в случаях и в порядке, предусмотренных законом», ст. 8 создала и гарантию против произвольных ограничений правоспособности советских граждан. Вклю­чение же в Основы ст. 9, содержащей при­мерный перечень отдельных гражданских прав, которыми могут обладать граждане, и, таким образом, конкретизирующей поня­тие гражданской правоспособности, трудно не считать некоторой данью традиции: суще­ствовала в республиканских гражданских кодексах ст. 5, да будет в Основах однород­ная по содержанию ст. 9! И дань традиции принесена так полно, что в ст. 9 Основ, как и в ст. 5 ГК, фигурируют и права избирать род занятий и место жительства, которые гражданскими правами не являются и никем гражданскими правами не признаются. Та­ким образом, никаких «общих» субъектив­ных гражданских прав ст. 9 Основ за граж­данами не закрепляет.

Нельзя не сказать и другого: понятие «об­щих»—хотя бы только «общих»—граждан­ских прав, противопоставляемых «конкрет­ным правам» как правам «с определенным содержанием» (стр. 29—30, 58 и др.), не­приемлемо в принципе, ибо оно родит пред­ставление о каких-то субъективных правах «с неопределенным содержанием». Между тем в советской юридической литературе утвердилась (и А. В. Мицкевич ее не опро­вергает) концепция субъективного права как закрепленной законом за носителем права возможности определенного поведе­ния, определенной «меры поведения». Ка­ким же образом субъективное право может не иметь определенного содержания? И со­ответствует ли понятие права с неопреде­ленным содержанием той задаче дальней­шего укрепления социалистической закон­ности, сознание важности которой пронизы­вает всю книгу А. В. Мицкевича?

Несомненно, что содержание одних субъективных прав исчерпывающим обра­зом определено императивными нормами, а содержание других (главным образом граж­данских) прав может изменяться по воле участников соответствующих правоотноше­ний. Но «право с неопределенным содержа­нием» очень похоже на неограниченное усмотрение носителя такого права. Думает­ся, что найти в советском законодательстве пример такого права невозможно.

Непонятно далее, что такое особое «об­щее право» вступать в обязательства (стр. 12), когда ст. 8 Основ гражданского законо­дательства (как ранее ст. 8 ГК РСФСР и соответствующие статьи ГК других союзных республик) со всей ясностью указы­вает, что «способность гражданина своими действиями приобретать гражданские права и создавать для себя гражданские обязан­ности» есть не что иное, как гражданская дееспособность. Какое же еще существует «право вступать в обязательства»?

Недостаточно обосновано и перенесение понятия «правоспособность», которым со­ветское законодательство пользуется не «почти исключительно», как пишет А. В. Мицкевич (стр. 19), а исключительно в рес­публиканских ГК и в Основах гражданско­го законодательства, в другие отрасли за­конодательства (стр. 25 и ел.). Без всякого обоснования А. В. Мицкевич переносит из гражданского права в другие отрасли права и понятие «дееспособность».

При этом, начав с того, что дееспособ­ность есть способность своими действиями приобретать права и обязанности, А. В. Мицкевич затем при перенесении понятия дееспособности из гражданского права в другие отрасли права превращает дееспо­собность в способность лично осуществлять права (стр. 62 и ел.). Такое понятие дееспо­собности советскому законодательству не­известно.

Когда-то Гейне говорил, что единственное оправдание бога заключается в том, что он не существует. Примерно то же можно ска­зать и о предложенных А. В. Мицкевичем концепциях правосубъектности, правоспо­собности (и дееспособности) и субъектив­ного права: «оправданием» этих концепций служит то, что они за пределами гл. I книги А. В. Мицкевича, где эти концепции изло­жены, почти не «работают». Ни в характе­ристике компетенции государственных орга­нов, ни в положениях о правах государст­венных организаций на закрепленное за ними имущество, ни в других положениях книги эти концепции ни в чем не проявляются. Однако там, где они чуть-чуть начинают «работать», они приводят к неправильным выводам. Так, на стр. 90 читаем, что судеб­ная защита административных прав целе­сообразна лишь в случаях, когда речь идет о «конкретных субъективных правах». А ко­гда речь идет о правах, «предоставляемых государственными органами»,—это уже но­вая, здесь впервые появляющаяся в книге категория субъективных прав: судебная за­щита таких прав недопустима. В качестве примера приводится невозможность обраще­ния в суд в случае непредоставления граж­данину административными органами жи­лой площади. Между тем ясно, что обра­щаться в таком случае в суд невозможно потому, что у гражданина нет не только «конкретного», но никакого права вообще на предоставление ему жилой площади. Это хорошо показано на следующей, 91-й стра­нице книги А. В. Мицкевича.

Вовсе не разъяснено в книге А. В. Мицке­вича, почему «общие» субъективные права и обязанности возникают «вне правоотно­шений», а другие «конкретные» права и обя­занности «возникают в правоотношениях».

А. В. Мицкевич ограничился тем, что при­соединился к другим юристам, считающим, что возможны права и обязанности «вне правоотношений» (стр. 13). Однако «в пра­воотношениях» никакие права и обязанно­сти не возникают вообще. При наличии оп­ределенных в законе юридических фактов возникают правоотношения. Элементами правоотношения являются право (права) и обязанность (обязанности). Но почему об­щественное отношение, регулирование кото­рого правом сообщает одному из участников этого отношения субъективное право, а дру­гому— правовую обязанность, в каких-то случаях не является правоотношением, это­го А. В. Мицкевич не разъясняет, так же как не разъясняли приведенного взгляда и юристы, высказывавшие его ранее А. В. Миц­кевича. Иногда кажется, что концепция прав и обязанностей «вне правоотношений» порождена тем, что правоотношение мы­слится как какое-то наслоение на том об­щественном отношении, которое в действи­тельности составляет материальное содер­жание данного правоотношения. Отсюда, может быть, стремление найти какие-то слу­чаи «непосредственного», как иногда пишут к говорят, «без правоотношения» воздейст­вия права на общественные отношения. Между тем норма права в любом случае непосредствено воздействует на обществен­ное отношение, ибо правоотношение это и есть то самое общественное отношение, которое, подвергаясь воздействию со стороны нормы, приобретает и новое качество: ка­чество правоотношения. А. В. Мицкевич о таком наслоении не говорит, но он, как уже сказано, и вообще не объясняет, почему одни «конкретные» права и обязанности «возникают в правоотношениях», а другие «общие» права и обязанности в состав пра­воотношений не входят.

Раздумывая над книгой А. В. Мицкевича в целом, следует признать: достоинства книги, так же как ее недостатки, в значи­тельной мере объясняются общим состоя­нием науки теории права. Преодолев .раз­рыв с практикой, эта наука стала освобож­даться и от той неправомерной генерали­зации категорий гражданского права, кото­рой она грешила ранее. Но следы генерали­зации еще явственны, и в них нередко прояв­ляется неточное понимание отдельных граж­данско-правовых категорий. Освобождение от этого неточного понимания, которое бу­дет предостерегать и от необоснованного перенесения гражданско-правовых катего­рий в другие области советского права, есть шаг, который в ближайшее время должна сделать наука теории права. Есть все осно­вания думать, что А. В. Мицкевич, наряду с другими представителями науки теории права, способен на этот шаг.

Е. А. Флейшиц,

доктор юридических наук