Эволюция тoре в системе монгольского средневекового права /

Р. Ю. Почекаев.

ПОЧЕКАЕВ Р. Ю. Эволюция тöре в системе монгольского средневекового права // Монгольская империя и кочевой мир. Улан-Удэ: Изд‑во БНЦ СО РАН. 2004. С. 530–543.

Одним из наиболее своеобразных элементов права средневековых монголов является тöре (варианты написания — торё, тура, тору, тöрÿ и др.). В данной статье автор постарается определить место этого института в системе средневекового монгольского права, а также проследить его эволюцию в период существования Монгольской империи и государств Чингизидов — ее преемников.

Большинство исследователей определяют тöре как «порядок, закон, обычай, традиция», возникшие у древних тюрков, но по-разному определяют его место в их правовой системе (хотя иногда даются и более расширительные толкования — «держава», «власть»[1];

[530]

например в монгольском языке «тулгар торе» означает власть оплотная»).

Существует несколько точек зрения относительно места тöре в правовой системе тюркских и монгольских народов вообще и в Монгольской империи, в частности. Большинство зарубежных исследователей склонны полагать, что под тöре понималась вся совокупность норм и правил, регулирующих взаимоотношения и деятельность тюркского общества, включая как древние народные обычаи, так и право, творимое монархами и правителями.[2] Другие считают, что тöре, в отличие от народных обычаев «йосун», было продуктом правотворческой деятельности монарха (своего рода «имперский закон»), включая в его сферу регулирования вопросы как публичной, так и частной жизни народа.[3] При этом и те и другие придерживаются той точки зрения, что тöре у тюркских народов нашло полный аналог у монголов при Чингис-хане и его преемниках под названием «ясы» и даже утверждают, что в результате монгольских завоеваний тюркские народы и государства вместо своего исконного термина «тöре» стали применять чуждый им монгольский термин «яса», обозначая им, в принципе ту же систему правовых норм.[4]

Автор статьи не согласен с такой точкой зрения, поскольку институты тöре и яса в Монгольской империи и ее государствах-преемниках существовали одновременно еще в XIV–XVI вв., что подтверждается сведениями исторических хроник:

«Узбек постоянно требовал от них обращения в правоверие и ислам и побуждал их к этому. Эмиры же отвечали ему на это: «Ты ожидай от нас покорности и повиновения, а какое тебе дело до нашей веры и нашего исповедания и каким образом мы покинем закон (тура) (выделено автором. — Р. П.) и устав (ясык) Чингиз-хана и перейдем в веру арабов?» («Продолжение Сборника летописей», нач. XV в.).[5]

«Так как Идигу установил тонкие обычаи (тура) и великие законы (ясак) и люди из привольности попали в стеснение, то Шадибек тайно хотел уничтожить его» («Аноним Искандера», нач. XV в.).[6]

Есть сведения также и о том, что этот древний источник права применялся в Государстве Тимуридов. «Тимура и чагатаев обвиняли даже в том, что для них тура Чингиз-хана стояла выше шариата; на этом основании сирийскими богословскими авторитетами была издана фетва, по которой Тимур и его подданные не признавались му-

[531]

сульманами», — пишет В. В. Бартольд.[7] И в XIV, и в XV, и в XVI вв. тöре оставалось действующим источником права — наравне как с монгольским писанным законодательством, так и с нормами мусульманского права, принятыми во многих государствах Чингизидов с XIV в. Следовательно, этот источник права продолжал иметь определенную сферу регулирования и занимать определенное место в системе остальных источников.

Вероятно, наличие этих и других подобных им сведений способствовало появлению другой точки зрения на место тöре в системе права, которую высказал В. В. Трепавлов. Он полагает, что этот институт существовал в монгольском праве наряду с ясой, причем не противоречил ей, поскольку они имели разные предметы регулирования. Так, по его мнению, яса налагала бытовые ограничения и предусматривала наказания за преступления, тогда как тöре составляло «административное» законодательство, «сферу компетенции монарха».[8]

Такая точка зрения больше соответствует имеющимся источникам, чем вышеприведенные версии иностранных специалистов, но и она в полной мере не отражает роли и места тöре в системе монгольского общества. Специфика средневекового общественного сознания вообще и монголов, в частности, не позволяет свести понимание тöре исключительно к совокупности нормативных правил. Древние тюрки и средневековые монголы (как до Чингис-хана, так и при его преемниках) находились на том уровне развития, когда правовые нормы воспринимались ими, как нечто высшее, исходящее от божеств, а не создаваемое людьми — даже монархами. Этот этап в развитии народов довольно подробно был охарактеризован итальянским историком и правоведом XVIII в. Дж. Вико, который определял его, как «божественное понимание права».[9]

Наиболее точно на сегодняшний день эту особенность сущности тöре отразила Т. Д. Скрынникова, которая определяет его как «еще недесакрализованное значение Закона» (которое соответствовало понятию «дхарма»), следование правилам и нормам которого обеспечивает равновесие и гармонию в природе и обществе.[10] Тöре, таким образом, имеет двойственную природу: с одной стороны — это совокупность норм, регулирующих деятельность общества и взаимоотношения в нем, с другой — некий сакральный признак правления,

[532]

критерий законности и истинности правителя[11] (вероятно, нечто подобное «небесному мандату» в китайской политической традиции — подтверждением этому служат сообщения, что Чингис-хан получил тöрÿ кераитского Ван-хана, найманского Даян-хана, т. е. унаследовал утраченное ими покровительство Неба); об этом свидетельствует также и выявленный Т. Д. Скрынниковой факт рассмотрения тöре монголами не только как совокупности регулирующих норм, но и некоей совокупности символов, маркирующих центр улуса — государства (к которым, в частности, относятся четырехбунчужное черное и девятибунчужное белое знамена).[12] Роль правителя в древних и средневековых монгольских государствах, как посредника между Небом и подданными, обладающего рядом сакральных функций, отмечают многие исследователи кочевых обществ.[13] Обязанности монарха заключаются в защите своих подданных, обеспечении им небесного покровительства, достижении гармонии общественных отношений и порядка в обществе и государстве.[14]

Так или иначе, но понятие тöре и у тюрков, и у монголов связывалось, прежде всего с вопросами власти, управления, статусом монарха. И этим оно в известной степени противопоставлялось народным обычаям «йосун», которыми регулировалась частная жизнь представителей племен.[15] Любые бытовые споры решались на внутреннем уровне, в соответствии с существовавшими обычаями, и привлекать к их разрешению представителей власти не было необходимости. Введение публичного порядка рассмотрения и частных споров (чаще всего путем введения наказаний и учреждения соответствующего аппарата при правителях) чаще всего связывалось с появлением сильного, централизованного государства, которое приходило на смену «вождеству».[16] Правовое обоснование существования такого аппарата и его функций, скорее всего, также входило в содержание тöре.

[533]

Но можно увидеть существенные различия между тöре тюркских племен и тöре монголов до Чингис-хана. В ранних тюркских государствах тöре создавалось правителями, активно занимавшимися правотворчеством. Их законодательная деятельность отражена, в частности, в знаменитых орхонских надписях и других памятниках рунической письменности, в которых термин «тöре» встречается довольно часто — и именно в качестве продукта ханского законотворчества.[17] Хан нередко и сам отождествлялся с законом, что отражено, например, в тюркском литературном памятнике XI в. «Кутатгу билик», созданном в Государстве Караханидов: хан заявляет: «Я есть справедливость и закон».[18]

Конечно, существовали и определенные ограничения в законодательной деятельности тюркских монархов. Они должны были согласовывать свою политику с бегами и собраниями — курултаями; теоретически любое повеление хана должно было бы исполняться подданными, но если последние считали, что оно ущемляет их права или не соответствует древним обычаям (и, следовательно, нарушает установленный порядок и гармонию), то могли не подчиниться хану и даже оставить его, откочевать.[19] Таким образом, хан (каган) становился заложником существующего права и не мог принимать собственных постановлений в обход и нарушение прежних обычаев и традиций. Будучи, с одной стороны, творцом закона, с другой он являлся всего лишь его слугой. Недаром в том же «Кутатгу билик» называются два главных качества, необходимые обладателю власти: справедливость и соблюдение тöре.[20]

Тем не менее, тюркские правители, несмотря на существенные ограничения, являлись создателями права — тöре, занимались законотворчеством. У монголов до Чингис-хана эта ситуация существенно изменилась, как изменилась и роль самого тöре в их системе правовых норм.

Хан у монголов XII в. обладал куда меньшей властью, чем, например, хуннские шаньюи или каганы древних тюрок. Он являлся военным вождем, занимался некоторыми административными вопросами и являлся обладателем некоей харизмы (которая и служила основанием для его избрания ханом), но не был самовластным правителем, как монархи тюркских государств древности. И он не осуществлял законодательной функции.

[534]

Что же касается тöре, то его роль претерпела значительную эволюцию. Если в тюркских государствах оно представляло собой систему правовых норм, то у средневековых монголов оно превратилось в практически абстрактные принципы, которые дарованы Небом, и соблюдение которых гарантирует гармонию и порядок в природе и обществе. Из подобного подхода вытекают два следствия:

1) хан утратил законодательную функцию и должен был, как и все остальные, следовать установленному Небом порядку, не имея права менять тöре;

2) тöре из системы конкретных норм (писанных или неписанных) превратилось в совокупность неких принципов, которые даже не были четко сформулированы, а воспринимались на надсознательном уровне.

Последнее обстоятельство подтверждается тем фактом, что до нас не дошло практически никаких сведений о содержании норм тöре, которыми руководствовались монголы. Вопросы, по мнению В. В. Трепавлова, регулируемые тöре (система административного деления на правое и левое крылья; порядок выдвижения на высшие должности; соправительство; завоевание и покорение народов; распределение доходов и трофеев), остаются на уровне гипотезы и не подтверждаются какими-либо конкретными данными источников.[21]

Чем же объясняется подобный регресс в развитии института тöре? Скорее всего, тем, что, в отличие от древних тюрок, у монголов до Чингис-хана не было ни государства, ни соответствующих институтов власти. Соответственно, не было необходимости и в правовом регулировании государственных и административных отношений. Сравнительно четкая и рациональная система норм тöре, существовавшая у тюрков ко времени создания монгольского государства была утрачена, и само понятие «тöре» стало не более чем символом прежнего могущества степных империй. Монголы ассоциировали тöре с «золотым веком» тюркских каганатов (подобно тому, как «золотым веком» для государств Чингизидов считалась эпоха Чингис-хана и его ближайших преемников), но сами нормы, не применявшие

[535]

ся в течение нескольких поколений, были постепенно утрачены, уступив место каким-то общим понятиям справедливости, высшего порядка и т. п.

Не удивительно, что нормы права у средневековых монголов сливались с религиозными нормами, и любое действие правового характера сопровождалось соответствующим ритуалом. Так, например, в «Сокровенном сказании» содержится эпизод, в котором кераитский Ван-хан сожалеет о своей ссоре с Тэмуджином — будущим Чингис-ханом и говорит: «Сына ли только забыл я? Правды закон я забыл» (§ 178). Правитель лишь вспоминает «закон» (тöре), не собираясь каким-либо образом толковать его или использовать в качестве руководящих норм. Он произносит всего лишь ритуальную фразу, за которой следует текст клятвы, сопровождаемый другими, не менее ритуальными словами и действиями: «Если теперь я увижу своего сына да умыслю против него худое, то пусть из меня вот так выточат кровь!» и с этими словами он, в знак клятвы, уколол свой мизинец зеркальным ножичком для сверления стрел и, выточив из ранки берестяной бурачок крови, попросил передать его своему сыну».[22] Впрочем, объективности ради, следует отметить, что тесная взаимосвязь права и религии была характерна в ту эпоху не только для монголов, но и для всего средневекового общества в целом.[23]

Превратившись из системы конкретных норм права в совокупность принципов, тöре продолжало оставаться неотъемлемой частью правовой системы монгольского общества. Их неизменность и незыблемость для всех категорий населения, начиная с хана и заканчивая последним харачу — простолюдином, представляла обширное поле для сословия монгольской аристократии в области ограничения ханской власти и адаптации правовых норм под собственные интересы.

Речь идет о так называемых «бэхи». Этот титул принадлежал старшим в роду, предводителям племен, которые пользовались особым влиянием в степи и, кажется, обладали правом толкования тöре. По крайней мере, то же «Сокровенное сказание» содержит эпизод, в котором старец Усун, удостоенный титула «бэхи» обращается к будущему Чингис-хану с такой фразой: «Ele edu Tore-i ĵiaqsan ķuun-ni nama-i Tumen-o Noyan bolğa(ba)su, yaun ĵirğalaŋ bei?», которую

[536]

С. А. Козин перевел: «Что за счастье стать нойоном-темником для меня, который теперь предрек тебе столь высокий сан!» (§121), а Т. Д. Скрынникова — «…для меня, человека, который указал [тебе] Высший Закон».[24] Это — единственный случай в «Сокровенном сказании», когда тöре толкует не хан, а другое лицо, бэхи. Скорее всего, именно эта категория аристократов и обладала эксклюзивным правом на его толкование.

Толкование права представителями аристократии было довольно характерным явлением в период становления юриспруденции, особенно в период отсутствия у народов письменности. «До изобретения письма… аристократия, облеченная привилегией отправления юриспруденции, являлась единственным органом, посредством которого могли сколько-нибудь сохраняться обычаи рода или племени. Подлинность этих обычаев оберегалась насколько возможно тем, что они вверялись памяти ограниченного числа членов общины».[25] Монополизация права аристократическим сословием предоставляла ему широкие полномочия в сфере толкования права, особенно учитывая тот момент, что при отсутствии четко сформулированных письменных норм толкование приобретало решающее значение, и с его помощью можно было придавать правовым нормам тот или иной смысл, выгодный определенной социальной группе.[26] Этим, вероятно, и пользовались бэхи, что в значительной степени объясняет последовавшую после возвышения Тэмуджина — Чингис-хана борьбу с привилегиями этого сословия.

Итак, тöре наравне с обычным правом «йосун» составляло систему источников монгольского средневекового права, которое отличали такие черты, как тесная связь с религиозными представлениями, неизменность и… нечеткость. Сложившееся положение в праве существенно ограничивало верховного правителя — хана, что, естественно, не устраивало быстро возвышавшегося Тэмуджина, который предпринял решительные шаги по реформе права монгольских племен. Конечно же, когда речь идет о правовых преобразованиях Чингис-хана, первым делом вспоминается его Великая яса, олицетворяющая новый имперский порядок, в корне меняющий все прежние обычаи и установления монгольских племен. Принятие ясы в какой-то мере,

[537]

действительно, было революционным шагом, поскольку эта система норм представляла собой качественно новый источник права — права публичного, государственного и исходящего непосредственно от хана, а не от народа, курултая или древних обычаев, над которыми оно должно было возвыситься.[27] Но Чингис-хан не был бы гениальным политиком, если бы не принял во внимание консерватизм своих подданных и решил бы действовать именно революционными методами. Но он знал, что без сопротивления старый порядок разрушен быть не может и потому осуществлял свои реформы в несколько этапов.

Первым из них стало постепенное подчинение тöре интересам ханской власти: хан стал сам толкователем тöре, интерпретируя его принципы в соответствии со своими интересами и государственными задачами.

Автор нашел в «Сокровенном сказании» лишь два эпизода, позволяющие вывести конкретное содержание того, что монголы понимали под тöре: «Монгольский Закон состоит в том, что путь нойона — стать бэхи» (§ 216); «Но раз вы уверяете, что не посмели причинить зла своему хану, то это значит, что вы памятовали о Законе, о Великой правде, Еке-Торе» (§ 220).[28] Таким образом, можно сделать вывод, что тöре отражало статус правящего класса тюркских и монгольских племен и предписывало лояльность вассалов по отношению к своим сюзеренам.

Характерно, что оба эти толкования вложены в уста Чингис-хана: подобная интерпретация норм тöре, вероятно, на данный момент лучше всего соответствовала его интересам. Весьма красноречивым является тот факт, что первая из приведенных фраз обращена ни к кому-нибудь, а к Усуну, который в свое время сам разъяснял значение тöре будущему Чингис-хану! Таким образом, хан еще не воспринимается как источник права, но уже приобретает в глазах подданных статус его толкователя, и его мнение по поводу существующего закона становится для них отражением самого закона. Хотя следует предположить, что хан позволял себе толковать и разъяснять нормы тöре, которые, в принципе, были известны его подчиненным: в противном случае вряд ли они столь спокойно восприняли бы на данном этапе формирования Монгольского государства эти его действия столь спокойно.

[538]

Постепенно тенденция перехода полномочий по толкованию тöре, похоже, окончательно закрепляется за верховным правителем Монгольской империи, тем более что должность бэхи к этому времени окончательно утрачивает свою актуальность. И это право переходит от Чингис-хана — правителя совершенно особого уровня, создателя Монгольского государства и монгольского права в целом — к его потомкам, которые вместе с властью наследуют и харизму своего родоначальника, которая становится харизмой всего рода Чингизидов и основанием для монополии им власти в Монгольской империи и отделившихся от нее впоследствии государств Чингизидов.

Так, первый из преемников Чингис-хана — его сын Угэдэй говорит: «Признаю вину свою в том, что по неразумной мести погубил человека, который… опережал всех в ревностном исполнении Правды-Торе».[29] Как и отец, он старается, даже критикуя самого себя, свои действия, подчеркнуть свое право определять, что соответствует тöре, а что нет. Вместе с тем, ни Чингис-хан, ни его ближайшие преемники все же не обнаруживают намерений передавать право толкования тöре в руки своих приближенных и даже других, не августейших, членов рода Чингизидов. Например, Чагатай, известный как «Хранитель Ясы», был назначен Чингис-ханом блюсти ясы, обычаи, законы и билики,[30] но не нормы тöре. Вероятно, даже в эпоху созидания и расширения Монгольской империи подобный шаг считался бы слишком явным вызовом монгольской правовой традиции и правосознанию.

Яса, в свою очередь, хотя и была принципиально новым законодательством, не могла не учитывать норм и принципов тöре, которые нашли в ней определенное отражение; это тоже в определенной степени сгладило возможное сопротивление, которое могло вызвать у монголов введение нового законодательства. Впрочем, сводить ясу к тöре (также как ряд ученых сводит ее к совокупности норм древнего монгольского обычного права) нет оснований: ценность и значение этого законодательства Чингис-хана состоит именно в том, что оно вобрало в себя как нормы древнего монгольского права, так и наиболее приемлемые для вновь созданной империи элементы права соседних государств — Китая, Ирана и др.

Одним из более поздних свидетельств о действии тöре является сообщение Мухаммеда Хайдара Дуглата в сочинении «Тарих-и Раши-

[539]

ди» (1540‑е гг.): «После сражения, когда некий Така-Бахадур подвел Мухаммеда к хану, Султан-Саид сказал пленному: «Тебя по обычному праву кочевников (торё) и по правилу следовало бы придать смерти. Но я великодушно прощаю тебя».[31] Снова мы сталкиваемся с уже отчетливо проявленной тенденцией: хан перед подданным ссылается (с элементами толкования) на нормы тöре, вероятно рассматривая свои действия в качестве вполне законных и принадлежащих ему по праву происхождения и занимаемого положения.

Итак, тöре прошло довольно сложный путь в своем развитии. Сначала оно составляло систему норм права (публичного, государственного) у тюркских народов и государств, затем превратилось в систему принципов, стоявшую над собственно правовыми нормами и обычаями монгольских племен, ассоциируясь с божественной властью и небесным авторитетом. Преобразовательная деятельность Чингис-хана и его преемников сделала тöре своего рода «вспомогательным» правом по отношению к новому имперскому законодательству — ясе, своеобразным мостом от прежнего обычного права племен к четкой системе права Монгольской империи. Чем же должен был завершиться этот процесс эволюции тöре?

Его завершение представляется вполне логичным. Тöре не просто стало служить интересам правящего рода Чингизидов, а стало одним из их символов, составной частью харизмы рода. И если раньше оно ассоциировалось с древними временами, «золотым веком» расцвета тюркских государств, то теперь стало соотноситься с нынешними представителями Золотого рода.

В Бухарском ханстве, которое можно считать преемником Государства Чагатаидов в Маввераннахре, в Казахском ханстве, правители которого считали себя преемниками Улуса Джучи (Золотой Орды), а также в Государстве Ходжей, унаследовавших власть от правителей Кашгарского ханства правители и члены их семейств, относящиеся к дому Чингизидов (или претендовавшие на родство с ним), еще в XVIII–XIX вв. прибавляли к имени приставку «тюря» (тöре), что символизировало их принадлежность к династии и право на верховную власть: например, бухарские Аштарханиды — Фазил-тюря, Абдалмалик-тюря, казахский султан Сиддик-тюря,[32] белогорские ходжи Ишанхан-тюре, Кичик-хан-тюре[33] и т. д.

[540]

В данном случае понятие «тöре» претерпевает некоторую эволюцию в отношении его носителя — как отмечалось выше, символами тöре изначально считались два знамени монгольского государства, а теперь символами выступают конкретные лица. Таким образом, эволюция тöре завершается переходом от особой связи правителя с Высшим законом, который Небо проявляет через правителя (что и обеспечивает выполнение правителем регулирующей функции в обществе)[34] к персонификации, олицетворению тöре в представителях правящего рода. Вместе с тем отмечаем тот факт, что даже к XIX в. само содержание тöре (источника права как такового) сохраняется неизменным: оно продолжает выполнять функции регулятора отношений в обществе (уже даже не монгольского, а «пост-монгольского» периода!) и обеспечивать регулирование отношений, имеющих правовое и общесоциальное значение.

Что же касается собственно Монголии постимперского периода, то в ней, как ни странно, тöре, как впрочем и другие институты права эпохи Чингис-хана, постепенно исчезает. Вероятно, под влиянием китайского кодифицированного законодательства стираются грани между народными обычаями «йосун», тöре и имперским законодательством «яса» — на смену им приходит кодифицированное законодательство — «18 степных законов» (XVI–XVII вв.), монголо-ойратский кодекс «Их Цааз» (1640 г.), «Халха-Джирум» (XVIII в.) и др., в которых нашли отражение нормы и частного, и публичного права.

Итак, сделаем ряд выводов:

1. Тöре возникло задолго до создания Монгольской империи в качестве источника обычного права («высшего закона», публичного, государственного права) у тюрков — в отличие от народных правовых обычаев «йосун», регулировавших бытовые отношения между членами племен.

2. Оно не утратило своей актуальности и после создания системы права империи Чингис-хана. Более того, оно продолжало действовать даже в государствах Чингизидов, которые, помимо собственно монгольской системы права, стали использовать и местные системы права (в первую очередь — мусульманскую). Тöре, таким образом, можно определить как один из существенных и неотъемлемых элементов в системе права Монгольской империи и последующих государств Чингизидов, который сочетает в себе элементы как собственно

[541]

источника (формы) права, на который непосредственно опирались при регулировании правовых отношений, так и некие идеологические аспекты, которые в известной степени определяли применение других правовых источников (включая ясы, ярлыки и т. д.).

3. Эволюция коснулась не содержания тöре, но его носителя. В доимперский период можно констатировать, что высший закон существовал вне воли человека, и даже верховные правители — ханы не могли его творить, а обязаны были ему следовать. Впоследствии можно отметить, что правители и члены рода Чингизидов, первоначально считавшиеся проводниками воли Неба через связь с тöре, впоследствии воспринимаются если не в качестве творцов тöре, то, по крайней мере, в качестве его персонификации. И если поначалу связь правителей с тöре сводилась к праву толкования ими норм «высшего закона», то впоследствии ханы выступают в качестве создателей права и ассоциируются с ним в глазах своих подданных.